САМОЕ ОКОНЧАНИЕ РОМАНА "ПОСЕЛОК" КИРА БУЛЫЧЕВА

САМОЕ ОКОНЧАНИЕ РОМАНА «ПОСЕЛОК» КИРА БУЛЫЧЕВА

Фанфик

Один из лучших романов Кира Булычева всегда казался автору этих строк несколько недосказанным, неоконченным, можно даже сказать, оборванным на полуслове, и потому он нескромно решился попытаться дописать за мэтра это его поистине гениальное произведение.

Понять, почему оно было Киром Булычевым столь неожиданно прервано, так и не дойдя до главного кульминационного момента, который и должен был еще стать вполне полноценным его логическим завершением, в принципе довольно несложно. Всякий подлинный художник слова в пылу своего творческого взлета о деньгах вообще нисколько не думает.

Однако когда его произведение почти полностью так завершено и может, пожалуй, считаться оконченным, и наступает время для этаких, до чего только невеселых, скабрезных мыслей.

Итак, вот оно, мое предполагаемое окончание.

После тишины, напряженной до звона, лишь на миг повисшей в теплой кабине катера, пришло время для радостной суматохи и столь так полноценного осознания всего действительно на самом-то деле случившегося.

Возглас Дика был голосом оттаявшего сердца, навеки стершего в его душе ту нисколько незримую глазу разницу между жителями поселка и всеми теми совершенно чужими здесь пришельцами с далекой Земли.

Салли не нашла что именно ответить на этот порыв юношеского восторга, сочетающего в себе преждевременную, не по годам, зрелость и страсть дикаря, все-таки сумевшего предотвратить верную и неминуемую гибель своих лучших друзей.

Еще столь недавно она казалась ему страшной и почти неминуемой, а вот теперь это все уже явно так полностью позади.

Чувство дикого одиночества и ощущение неотвратимости судьбы, беспрестанной борьбы со всем миром во имя каждодневного существования в душе Дика уступили сладостному чувству единения со всем необъятно большим человеческим разумом во всех просторах вселенной.

Дик перестал чувствовать внутреннее отчуждение от той земной женщины, что сидела с ним рядом.

Но во всем восторге его было столь много дикого и первобытного, что Салли почувствовала себя несколько неуютно в катере, и так стало тесно, а тут еще и столь неуемная радость, которой явно был нужен самый широкий простор.

Однако и Салли точно так же переполняло чувство светлой радости от спасения из паучьих лап смерти этих двух людей, заплутавших в вечных снегах чужой планеты.

Минуло еще несколько мгновений, и вот оба они – и Салли, и Дик – разом застыли, пристально вглядываясь в глаза друг другу, словно бы и вправду увидев друг друга впервые, но вскоре их мысли вновь всею душою вернулись к спасенным.

Они почти силой втащили в люк катера двух путешественников, явно находящихся в почти полном беспамятстве.

К тому же пришлось повозиться, чтобы разместить четырех человек в довольно маленькой трехместной кабине катера.

И ведь поначалу Олег и Сергеев все еще явно порывались куда-то спешно идти, пытаясь из последних своих сил добраться до какой-то неизвестной, но очень, видимо, важной для них цели.

И только затем, немного обмякнув, пусть и не отойдя еще от сковавшего им все члены сурового мороза, спасенные начали совсем уж понемногу, хоть и постепенно, очень вот медленно приходить в себя.

Добродушная Салли, поначалу и впрямь-таки столь беспечно явно торопившаяся назад в Поселок, немного подумав, вполне вняла совету Дика.

Не было никакой острой необходимости безумно спешить, жизнь спасенных ими людей была уж отныне вне всякой опасности.

Бесспорно, ничего плохого вовсе не произойдет, если они немного повременят с самым незамедлительным возвращением на пологую равнину.

К тому же и сам внешний вид обоих путешественников все еще оставлял желать много лучшего.

– Их непременно надо перво-наперво накормить и обогреть, – пробормотал Дик. – Мать Олега и так сама не своя, а при первом же взгляде на застывшее, бледное, почти так обескровленное лицо сына она и вовсе не на шутку перепугается.

Дик буркнул в сердцах, стукнув кулаком в тонкую стену катера, что, тот настолько ведь насквозь промерзший и иссиня-бледный, ей еще, чего доброго, и бездыханным телом вполне может же показаться. А потому катер так и не сдвинулся с того места, где им до того так удачно повезло подобрать двух вконец обессилевших путников.

Дик впервые за время знакомства более чем однозначно и вполне настойчиво высказал свое веское слово, и неожиданно для самого себя он вдруг явно понял, что уже совсем перестал быть простым зрителем.

После спасения Сергеева и Олега былое противопоставление «мы и они» навсегда исчезло, выветрилось из его диковатой, но доброй и славной души. Первоначальная настороженность была связана не в последнюю очередь еще и с тем, что ему всегда казалось, что земляне обязательно начнут его всячески третировать.

Ведь Старый в своих назидательных и строгих беседах со взрослыми величал его не иначе как «явный же символ нашей весьма скорой и более чем неприглядной деградации».

Однако Салли сразу взглянула на него вполне дружелюбно, как на равного, как только ей стало окончательно ясно, что при всей своей дикарской наружности он отнюдь не примитивен душевно и нравственно.

Правда, когда Дик искренне, весело и сердечно поблагодарил ее за спасение своих лучших друзей, она все-таки немного смутилась, поскольку в этой благодарности явно промелькнул некий намек на что-то навеки прошедшее, навсегда отныне изгладившееся в его обветренной вьюгой и лютыми ветрами душе.

В принципе, Салли теперь ни в чем не винила Дика, поскольку вся ситуация, в которой тот оказался после отлета их планетарного катера, нынче предстала перед ее глазами в самом удручающем свете, а потому она и не думала на него за что-либо вообще сердиться.

И именно поэтому Дику столь легко удалось настоять на своем. Вторую причину не слишком уж весело спешить Дик все-таки Салли постеснялся раскрыть.

А все дело было в том, что он все еще никак не мог привыкнуть к молниеносной стремительности катера, совершенно невероятная его скорость не то чтобы пугала Дика, но он явно чувствовал себя в нем не в своей тарелке.

И как же, однако, при этом ему хотелось самому начать им управлять.

Но об этом Салли он, конечно же, ничего не сказал.

Земная женщина по-прежнему вызывала в нем необычную и вовсе не свойственную его характеру робость, а также тайную зависть в самом неизменном сочетании с заведомо явным презрительным отношением ко всем тем, для кого единственной возможной средой обитания является стерильно очищенное и защищенное от всех опасностей искусственное жилье.

В этом ему неизбежно виделось полное и безвременное отстранение от всех настоящих реалий и подлинных смелых удач.

Он ненавидел все земное, но одновременно с этим тянулся к нему.

Дик с самого детства стал трезвым членом того мирка, которым всегда был Поселок, а потому и знал он ничуть не хуже других, что все его обитатели жили одной лишь яркой и светлой мечтой – вернуться в лоно цивилизации.

Его же тяготила роль ничего не значащего невежды, на которого все сочувственно показывают пальцем, а за спиной до чего громко и обидно посмеиваются.

Дику даже приходила в голову мысль, что уж лучше будет остаться посреди давно им изведанных, а потому и вполне привычных ему вещей, а на далекой Земле ему делать попросту нечего.

Но было что-то в самом облике Салли, что просто и естественно уничтожало в Дике тяжкой жизнью нажитое недоверие, возникшее на почве почти безмолвного с его стороны, извечного же противостояния со Старым.

Причем Дик всегда так полностью твердо знал, прав он или неправ, но все остальное – одни лишь пустые, никчемные разговоры.

Но это было так именно в реалиях леса и Поселка.

А здесь, в тесной кабине катера, он чувствовал себя несколько робко и неуверенно, не то что в родном ему лесу, где он давно ощущал себя если и не полновластным хозяином, то уж, по крайней мере, равным всем другим его обитателям противником.

Катер был чужим, однако здесь Дик никак не ощущал внутри всего того, что неизбежно всегда глухо тревожило его и раздражало дома, – тут он не был символом умственной (шепотом) вездесущей деградации (а у него ведь отличный слух охотника). Нет, тут он был просто человеком, а осознание этого делало его значительно мягче и проще.

При таких условиях он вполне готов был признать полную свою интеллектуальную несостоятельность в некоторых житейских вещах совершенно нового для него мира.

И все же где-то в самой глубине души Дик испытывал некоторую глубокую неудовлетворенность и тоску по тому титулу, который ему теперь уж никогда нисколько вот и не достанется.

Дик, сколько себя помнил, всегда хотел стать общепризнанным вождем их маленького племени. А теперь об этом нужно было просто раз и навсегда совершенно позабыть.

Эти мысли уходили и возвращались, мгновенно проносясь в мозгу, и тут в который раз он вновь оборвал все свои житейские рассуждения о своем месте под почти никогда невиданным им солнцем. Тем более что солнце это было вовсе не то, да и не показывалось оно никогда из-за туч, как о том не раз говорил справедливый, с точки зрения Дика, Сергеев.

И тут же, угрюмо наткнувшись в своих непонятно куда разбредающихся мыслях на что-то весьма уж вполне конкретное, Дик внутренне весь подобрался и встрепенулся, вспомнив, что его друзья все еще не пришли в себя, не очнулись, а, оказавшись в тепле, разомлели и впали в какое-то странное беспамятство.

Он с тревогой взглянул на Сергеева и Олега.

Дик еще пока и близко не мог быть полностью так спокоен, думая обо всем том, что выпало на их долю, мороз и голод едва их не убили.

Он с благодарностью и явно весьма значительно возросшей в его душе симпатией посмотрел на внезапно притихшую Салли, отныне уж полностью воспринимая ее почти как свою. Не будь этой земной женщины, его друзья непременно погибли бы.

Но тут в его голове вновь промелькнула та самая, острая, как стрела арбалета, невыносимая мысль: а что, если Олег на ноги так и не встанет, поскольку ему их все-таки придется отрезать?

Ведь может так статься, что несколькими пальцами на обмороженных ногах тут никак не обойдется. Ведь Сергееву именно ему когда-то и довелось самым обычным топором отрубить те самые два отмороженных пальца.

Салли перехватила его довольно встревоженный взгляд, и уж сразу безо всяких расспросов поняв, чего это именно он, собственно, значит, она дабы его безо всякого вообще промедления успокоить, негромко произнесла:

– Дик, ничего вот страшного с ними не произошло, и очень даже скоро они обязательно так придут в себя. Да и довольно быстро встанут затем на ноги.

Сергеев очнулся первым. Чуть приоткрыв глаза, ничего еще толком перед собою не видя, явно находясь во власти плотно окружающей его мглы, он все-таки сумел рассмотреть знакомое и очень взволнованное лицо Дика:

– Вы все-таки нас нашли...

Сергееву едва хватило сил только, чтобы произнести именно эти слова, и произнес он их вовсе не твердо, вполголоса, буквально выдавив их из себя, но после небольшой паузы он повторил:

– Вы все-таки нас нашли...

И в его слабом голосе послышалось такое светлое торжество и долгие годы где-то в самой глубине его души таившаяся грусть...

А ведь ни от кого в Поселке Дику еще не доводилось слышать ничего подобного. Взрослые были чересчур обременены и придавлены своим тяжким повседневным существованием, чтобы хоть на миг ощутить себя частью всего большого человечества, покорившего многие звезды, одолев ничем не измеримые пространства космоса.

Олег едва-едва когда-то ощутил нечто сходное с этим чувством в недрах давно уже мертвого «Полюса», а сердце Дика дрогнуло только здесь и сейчас. Именно в этот миг в самой глубине его человеческой сути случились неожиданные и более чем глубокие перемены. Ему действительно стало понятно, что и сам он тоже часть чего-то гораздо большего, чем весь Поселок со всеми его жителями.

И это было для него столь непривычно и странно, что весь он внутренне преобразился, впервые посмотрев на Салли именно как на свою.

Она более не была для него совсем чужой женщиной с той находящейся за самой гранью его воображения, таинственной, неведомой и совершенно непонятной ему Земли.

Но тут вновь до самой глубины души Дика внезапно пронзила все та же, мелькнувшая в кровавом мареве временного помутнения рассудка, дикая мысль, еще недавно заставившая его настолько рассвирепеть, что он чуть было не поднял оружие против этих землян.

Так вот оно само собой получалось, что он по-прежнему считал их чужими если и не себе, то по меньшей мере всему миру своей планеты.

«Они прилетели не к нам, – решительно подумал тогда чуть было временно совсем уж не потерявший рассудок Дик. – У них тут свои дела. Мы для них обезьяны, недостойные всякого человеческого участия!»

Ну а теперь он разом почувствовал и стыд, и полудетскую обиду на свою вспыхнувшую ярким пламенем звериную ярость.

И он столь так безжалостно по отношению к самому себе и всем обитателям Поселка подумал, что теперь, после всего случившегося, люди с Земли будут с опаской поглядывать на него и остальных как на диких, злобных существ.

«Теперь они никогда не поверят, что мы, живя здесь, остались все теми же людьми», – с неистовой искрой отчаяния промелькнуло у него в голове.

Он медленно, борясь с собой, проговорил:

– Я ведь не только ложку с тарелкой видел, но и бластером, когда надо, могу пользоваться! Но только против зверей, – не столько грустно, сколько с самым отчаянным желанием выразить все свое глубочайшее раскаяние, добавил он.

Однако тут же в мозг Дика вновь вонзилось острие той же столь недавней слепой ярости, лишь на миг в нем застряв, однако успев при этом отозваться где-то в самой глубине его души прежней нестерпимой болью.

Ну как они могли взмыть в небо, а Казика оставить на съеденье шакалам?!

Он едва не умер!

Вот не было бы совсем неподалеку спасительных вод озера, и что тогда?

Было бы кого им вообще вырывать из когтей самой смерти?

А ведь Казик всем своим маленьким детским сердцем и вполне уже взрослым умом, всеми силами рвался к этим землянам, а они его бросили и куда-то поспешно улетели по своим куда более насущным делам.

Конечно же, еще счастье, что шакалы на человека скопом не нападают, но холм явно подчеркивал, что Казик совсем не велик ростом.

«Впрочем, это было еще до встречи с землянами, – разом поправил себя Дик, стараясь погасить еще не совсем угасшее пламя гнева, почти начисто столь недавно убившего в нем способность думать и рассуждать. – Хорошо, что хоть они догадались, пусть и не сразу, все-таки вернуться назад и успели... успели вовремя».

Дик всем корпусом повернулся к Салли, зацепив ее плечом в тесном пространстве катера. И Салли его полностью поняла без единого слова или всякого жеста с его стороны.

Она действительно правильно истолковала весь этот его бессловесный, немой укор!

Ее лицо сделалось очень печальным.

Она встрепенулась, вспомнив свое собственное недавнее горе, но одновременно с этим в ней загорелось острое желание задать давно уже мучивший ее встречный вопрос.

– Скажи мне, мальчик, – начала она, – ведь ты здесь вырос, много ходил по здешним лесам, а значит, должен многое о них знать, так ведь? Что же еще такого могло случиться с Клавдией? На нее явно кто-то напал. Мы ее обнаружили посреди ужасного хаоса!

– Чего? – переспросил Дик, наткнувшись на совершенно незнакомое ему слово.

– Хаос – это когда совсем нет порядка, а вещи сломаны и разбросаны в разные стороны.

– А, – протянул озаренный ужасной догадкой Дик.

Салли продолжила:

– Она, похоже, яростно сражалась с какими-то ужасными чудовищами, а потом обессилела и, главное, совсем ничегошеньки о них не помнит. Мы были убеждены, что на станцию было совершено загадочное и, главное, непонятно чье еще вообще нападение и что Клавдию надо незамедлительно спасать. Мы не на шутку испугались, а потому и бросились наутек.

Салли произнесла все это, старательно подражая выражению глубочайшего раскаяния, которое она за несколько минут до этого без труда уловила в голосе глянувшего на нее исподлобья Дика. А потом уж, мельком посмотрев на пол, она с искренним душевным отчаянием произнесла:

– И про Казика она нам до поры до времени отнюдь так ничего не могла рассказать.

Последнее было сказано ею так, что Дик впервые принял ее слова с той же извечной своей унылой покорностью, с какой он всегда относился ко всем невзгодам и смертям. Дик признавал чужую слабость и ни от кого не требовал ничего невозможного.

– Меня тоже тогда не было рядом, – хмуро подметил он, – и я никак не мог видеть, что именно там произошло.

И, как-то почти для него незаметно, на сердце у Дика сразу совсем потеплело. Он тут же вспомнил неуверенные движения Клавдии. Кровь на ковре не могла быть кровью Казика. И бой в закрытом помещении... Вокруг них годами ночные твари бродили, и, когда Дик был еще совсем маленьким, его отец все боялся, что изгородь ненадежна и что следующей ночью их всех обязательно ждет неминуемая гибель. Отец и погиб, получив серьезное ранение, посреди ночи укрепляя покосившуюся изгородь, казавшуюся ему такой ненадежной.

– Поначалу ночи были очень уж страшными, – иногда с горькой печалью вспоминал всегда вот такой жизнерадостный Вайткус. – И все же не было случая, когда бы в конце концов не помогали головни из костра, а они всегда надежно спасали даже и от самых настырных ночных гостей, да и саму изгородь со временем хорошо укрепили, сделав ее и крепче, и выше. Значительно лучше подогнали друг к другу стволы деревьев, их было не под силу срубить людям, никак так не знавшим повадок обитателей леса.

«То уж было мое дело, – с гордостью за себя вспомнил Дик. – Ну а на земную экспедицию кто это значит напал? Что за злой дух натворил таких бед и даже следов после себя никаких не оставил? Нет, – окончательно убедил себя Дик, вспомнив, как все и впрямь столь вот обескураживающе выглядело на станции, – внутрь купола никто не проник!»

И тут вот он сразу со все более и более ужасающей ясностью понял, что здесь никак не обошлось без снежной блохи.

«Надо же, и землянам от этой напасти с ходу вот сразу так на орехи досталось, – с самой ужаснейшей досадой угрюмо рассудил Дик. – А раз такие дела, то их бы надо прямо сейчас безо всякого так промедления предупредить об этой жуткой здешней напасти. Или нет, как уж тут их даже и самым отдаленным намеком сумеешь предупредить? Пускай ей все на своем научном языке спокойно и рассудительно объясняет Старый, а то она меня все равно не поймет или, чего доброго, подумает, что все мы тут, словно слепая Кристина, по временам бываем вовсе так не в себе».

И Дик не стал даже пытаться что-либо объяснять, а решительно и резко отпарировав заданный вопрос, спросил:

– А куда это вы тогда улетали? – выпалил Дик, явно пытаясь скрыть все свое беспокойство. В его голосе был истинный страх. Он-то уж точно знал, что еще способен натворить человек, укушенный снежной блохой.

– Нас не было на станции, – сухо ответила Салли.

Она подумала, что Дик мысленно обвиняет ее в том, что они с Павлышем не только Казика в беде бросили, но также недоглядели за пораженной непонятным недугом Клавдией.

А потому, несмотря на весь начавший зарождаться в ней гнев, она тут же мысленно осеклась...

– Да и ты тоже тогда был далеко? – довольно примирительным тоном произнесла она.

Дик вспыхнул и запальчиво произнес:

– Я остался приглядывать за Марьяной! Вы же помните, в каком она была состоянии! – с гулким отчаянием в голосе выпалил он.

На тот момент Дик до самого так конца столь и впрямь уж невесело додумал все возможные трагические последствия того злосчастного укуса, а потому ужас в его душе нельзя было выразить буквально никакими человеческими словами.

Однако он тут же разом себя одернул, столь так мучительно осознав, что ему совсем не должно бы себя вести подобно всякому разъяренному дикарю.

Прощальный взгляд Старого возымел свое действие.

– Я все сделал, как меня учили! – сказал Дик, оправдывая свою внезапную вспышку.

Олег, уже немного придя в себя, вдруг просипел:

– Что с Марьяной?

Дик радостно ответил: «Жива, здорова», хотя оптимизм в его голосе был явно несколько натужным.

Салли от себя весело добавила:

– И скоро уже бегать будет!

Дик, широко улыбаясь, благодарно посмотрел на нее.

А Салли про себя мельком подумала, что едва ли этот мальчик, дитя здешних лесов, хоть что-то вообще соображал в тот самый момент, когда он чуть было не опалил их из бластера.

И все-таки внезапно посуровев, с тем напускным укором, от которого в глубине ее души сейчас не осталось уж и следа, она столь так назидательно и рассудительно заметила:

– Однако если у вас тут было самое настоящее сообщество и вполне должное воспитание, которое ты еще в далеком детстве кое-как явно получил, то как же ты мог нацелить на нас бластер?

Салли, не сдержавшись, громко произнесла это, помня при этом и о вине Клавдии, которую им еще явно предстояло подробно так затем еще разобрать и разбирать.

Как-никак, а инструкциями строго-настрого было предписано:

«Покидать станцию без прикрытия членом исследовательской экспедиции, несущим одиночную вахту, категорически запрещено!»

Клавдии надлежало следить за всем происходящим вокруг станции исключительно изнутри, а из этого следовало, что ее выход наружу сам по себе есть грубейшее нарушение инструкции. Правда, была оговорка: человек, даже оставшись на станции в полном одиночестве, все-таки может отдалиться от купола на пятьдесят метров, но только в случае самой крайней и весьма неотложной необходимости.

А уж поднимать шлем на биологически активной планете было явно так попросту нисколько недопустимо! И поскольку это грубейшее нарушение инструкций привело к столь тяжким последствиям, замять все это промеж членов их маленькой группы совсем так и не получится.

Да и сама Клавдия даже в мыслях попытки чего-либо подобного никому и никогда совершенно не дозволит.

Чувство ответственности в ней развито до чрезвычайности.

А значит, в свете сложившихся обстоятельств именно ей и выпадает нести на себе всю полноту ответственности, и, скорее всего, ей придется уйти из дальней разведки.

Думая о столь чуждых миру Дика вещах, Салли невольно внутренне содрогнулась, глядя прямо в глаза этого, явно насмотревшегося всех ужасов первобытности, не по летам опытного и, несмотря на все его напускное мальчишество, полноценно же зрелого человека. А потому Салли опустила глаза, полностью осознав трагедию, произошедшую в душе этого парня, когда он увидел, как их катер взмыл в небо, а он, пойдя по кровавым следам, обнаружил зловещую картину гибели его несчастного друга.

А ведь отказав ему в помощи, его явно обрекли на смерть от зубов здешних, столь хорошо с самого детства знакомых Дику отвратительных тварей.

Дик несколько минут долго и упорно молчал, затем, насупившись, понуро ответил:

– Я был вне себя. Мне пришло в голову, что вы не впустили к себе Казика и это из-за вас он погиб, – сдавленно, чуть ли не с рыданием выпалил он.

Затем он беспокойно и нервно вздрогнул, невольно вспоминая о том, всего несколько минут назад заданном ему Салли, вопросе.

Он, еще более понурившись, сбивчиво и сглатывая слова, произнес:

– То, что в той комнате был бой, я и сам видел!

После некоторой паузы, смотря себе прямо под ноги, Дик, совсем уж насупившись, зычным полушепотом продолжил:

– Да только не знаю я, с кем эта ваша Клавдия столь упорно, стойко и храбро сражалась. Туши же зверя нигде не было видно.

При последних словах его лукавство дошло до наиболее верхнего предела, а потому и стало оно полностью прозрачно, и Салли безо всякого труда уловила в его голосе явную неискренность.

«Ты все еще нам до конца не доверяешь», – подумалось ей в эту минуту.

А Дику в который раз во всех подробностях явно припомнились неловкие, неуверенные движения второй женщины, а потому и весьма определенные выводы он для себя столь этак явно вполне окончательно сделал.

Сколько раз он видел у других людей, да и на себе не раз и не два испытал этот дурманящий мысли и чувства туман в голове после блошиного укуса!

Он ведь далеко не сразу затем рассеивается, этот туман, как уж каждому, наверное, того бы еще вот хотелось.

Но одновременно с этим Дик окончательно отказался от всякой мысли пускаться в пространные объяснения, благоразумно посчитав это делом несколько так неуместным, поскольку Салли ему, конечно же, совсем не поверит.

А может, она еще, чего доброго, подумает, что какие-то местные живые существа умеют управлять людьми, делать их невероятно сильными и злобными.

И это вправду могло бы еще привести именно так к тому, о чем столь упорно беспрестанно бормотал в горячке один из тех мужчин Поселка, кто умер еще в прошлую эпидемию: «Всех нас на Земле обязательно ждет долгий и самый мучительный карантин».

Конечно, говорил он об этом, уже заболев и мучаясь от высокой температуры, но все-таки будучи вполне в сознании.

Может быть, он попросту хотел, чтобы его все бросили из-за опаски заразить кого-нибудь еще, как потом то скороговоркой объясняла крайне взволнованная произошедшим Марьяна.

Все-таки этот умерший имел в молодости некоторое, пусть и самое мимолетное, отношение к медицине.

А Борис (как его иногда называла мать Олега) тогда громогласно произнес целую речь.

И он тогда, разом утихомирив весь тот и впрямь начавшийся гвалт, торжествующе известил всех молодых и старых, что, может, это и было бы правдой, но только в случае, кабы всякий житель Поселка был беспричинно агрессивен сам по себе, безо всякого внешнего воздействия со стороны жалящего его самого отвратительного здешнего насекомого.

Да только как это все объяснишь земной женщине, столь беспредельно от всего этого далекой?

Да теперь Дик стал лучше понимать жалобные вздохи взрослых, когда они говорили, что остались здесь после аварии совсем без ничего.

«И случилось то потому что после перенесенного первоначального шока люди были не очень-то в состоянии мыслить логически, а потому и остались здесь мы с дикой природой один на один», – сказал как-то Старый.

У тех отдельных людей – членов экипажа корабля «Полюс», что все же сумели выжить после взрыва реактора, всех уж сил хватило разве что на то, чтобы хоть как-то суметь вытащить на руках своих погибших товарищей, но бластеры никто из них так и не взял.

В жилых отсеках бластеры не держали, ведь там были малые дети, вполне способные, играя, нажать на спуск и выпустить в кого-нибудь смертельно опасный луч.

Как после прошлогоднего возвращения с «Полюса» за спиной у матери Олега говорили взрослые, отец Олега действительно остался жив после аварии, ведь его тела так и не нашли! Он вернулся в свою каюту, положил бластер и явно пошел догонять своих, да только далеко не ушел. А впрочем, он на это вряд ли серьезно рассчитывал, иначе обязательно бы прихватил с собой оружие.

Но все это, вполне очевидно, произошло несколько позднее, не сразу после аварии.

А в тот страшный момент в жилых отсеках не осталось буквально ничего: ни освещения, ни отопления, да и радиация была пусть и не самая большая, а все-таки совсем не безвредная. И несмотря на то что она не была столь вот смертельно опасной при наличии надлежащего и вполне соответствующего квалифицированного лечения, да вот однако колонисты, имеющие на руках малых детей, само собой, потребовали незамедлительной эвакуации.

А все старшие офицеры корабля были мертвы, а потому приструнить их было, собственно, некому.

Да и мороз поначалу не казался таким уж действительно страшным препятствием: все-таки они были довольно тепло одеты. Да только имевшиеся термокостюмы оказались нарядами, совершенно непригодными для здешних суровых гор. Их ведь должны были высадить в равнинной местности совсем другой планеты...

Они были скорее только жалким подспорьем, нежели настоящей формулой всеобщего спасения.

Люди в них то и дело попадали в пропасть и разбивались насмерть.

Однако без этих термокостюмов, пусть и с часто совершенно внезапно садящимися аккумуляторами, из гор никто бы так и не вышел, как о том, часто горько охая, причитала вслух Кристина.

И не было понятно, рада она этому обстоятельству или, как это с нею порою случается, призывает на головы всех жителей Поселка самую скорую и на этот раз вовсе ведь никак неминуемую погибель...

Для долгой их зарядки требовалось электричество, а временный начальный заряд не был даже снабжен надежной системой оповещения о том, что он вот-вот уж явно закончится.

Однако все эти разговоры о вещах, вовсе не имеющих никакого отношения к реалиям леса, не казались ни для кого из выросших здесь ребятишек чем-либо действительно достойным настоящего, серьезного внимания. Хотя дети и делали вид из уважения к старшим, что им все это очень даже вполне так искренне интересно.

Вот и Дик, будучи от природы весьма рассудительным человеком, все это слушал, когда еще был совсем, совсем маленьким, однако по прошествии времени все это стало ему казаться сказкой или мифом, которым просто-напросто беспрестанно утешают себя взрослые.

И вот этот миф окончательно стал реальностью, а главное, именно такой реальностью, за которую уж никому более не предстояло заплатить своей единственной жизнью. Это радовало, но все же Дику было как-то не по себе, и он тихо ушел в свои прежние мысли.

Все остальное время, пока катер, взмыв в небо, летел к Поселку, они просидели молча, думая каждый о чем-то своем. Сергеев с Олегом тоже притихли, они ведь были совсем еще слабы.

И лишь когда до Поселка стало совсем уж рукой подать, Дик обнадеживающе взглянул на Салли и негромко произнес:

– С вашей Клавдией все будет в полном порядке. Я, кажется, догадался, что это именно с ней стряслось.

Салли отнеслась к этому просто, как к вполне естественному выражению сочувствия.

Она улыбнулась и ласково произнесла:

– У вас тоже все будет хорошо, вот увидишь. Никто на вас как на дикарей на Земле смотреть совершенно уж вовсе нисколько не станет. Я обещаю.

И вот уже мать Олега, протолкнувшись сквозь всю толпу, буквально влетела в катер, прижала сына к груди.

Он почти полностью пришел в себя и как-то сразу обмяк, узнав о Марьяне.

Ее болезнь не слишком его встревожила. Для него главной вестью было то, что она все-таки осталась жива, а цела ли, невредима – неважно, до свадьбы заживет.

Олег верил в чудодейственную силу земной медицины.

А про Казика он в тот миг так и не вспомнил, и только через несколько минут, опомнившись, он негромко и хрипло произнес:

– Ну, как там наш Маугли? Все выспрашивает у землян про Землю?

И тогда Дик до чего же невесело ему поведал всю незамысловатую историю их затянувшихся многодневных скитаний по гигантскому дереву, не позабыв при этом упомянуть и свой великий гнев, когда он увидел, как земляне спешно покидают станцию. И как это только вот под конец ему удалось обнаружить Казика в водах озера, в которых тот едва успел укрыться, отбиваясь от стаи шакалов. С особым ожесточением он рассказал всем о том, как, расстреляв множество роботов, чуть было не разрядил бластер в их вовсе не к спеху вернувшихся хозяев.

Он все уже действительно понял и был зол на одних лишь проклятых снежных блох.

Однако другие себе этого еще нисколько не уяснили!

Тетя Луиза фыркнула и, широко раскрыв глаза, громко произнесла:

– Дик, ты в здешних лесах давно чувствуешь себя как дома. Может, тебе тут одному за всех нас навсегда уж навеки остаться?..

А потом Ирина, мать Олега, вымолвила с горьким упреком:

– И почему это вы так спешно улетели и не оказали мальчику должную и необходимую помощь?

Салли пришлось рассказать все об их путешествии на «Полюс» и о том диком разгроме, посреди которого они застали Клавдию.

Она с надеждой в голосе произнесла, оглядывая жителей Поселка:

– Может, вы все-таки знаете, что именно с ней могло уж такое случиться? Какое животное сумело проникнуть внутрь станции сквозь запертые двери, не оставив после себя совершенно никаких видимых следов, и почему Клавдия даже и не помнит, с кем это она так отчаянно сражалась?

Взрослые покачали головами и меланхолично проговорили:

– Много тут всякого зверья водится, а к югу так еще больше. Мы всех и не знаем.

Они все были попросту потрясены радостью встречи, а потому мало задумывались о проблемах своих спасителей.

«У нас тут и не такое бывало», – чувствуя в сердце небывалую радость, весело подумал Вайткус.

А кто-то из малышей громко выкрикнул:

– Это, наверное, была снежная блоха!

Но Салли не обратила на этот крик ни малейшего внимания. Ей все еще немного казалось, что она находится среди совершенно одичавших людей. «Наверняка они живут мифами и легендами, а снежная блоха – один из них», – подумалось ей.

Салли продолжила свой рассказ, и только под самый конец она только лишь вскользь упомянула об отлучке Клавдии в лес как и о том, что та немного приоткрыла шлем своего скафандра.

Вот тут уж все разом неистово загалдели, снова и снова над ними проносился все тот же более и более громкий шепот: «Снежная блоха». Как будто страшный рок вмиг обрушился на плечи этих людей. Они стояли, безмолвно глядя на Салли, почти как на мираж.

Салли несколько опешила.

«Уж не больны ли все эти люди психически? – пронеслось у нее в голове. – Все-таки столько лет в изоляции на этой ужасной планете».

Но тут опомнился Старый:

– На этой планете существует насекомое, способное отравить мозг человека. На какое-то время он становится жертвой призраков. После окончания припадка он, обессилев, засыпает, а когда просыпается, ничего определенного обо всем им содеянном нисколько не помнит. И самое ужасное – это то, что, находясь в этом состоянии, он может убить кого угодно, даже самого близкого ему человека. И весь кошмар в том, что ваша Клавдия могла убить вас обоих, а потом, до смерти перепугавшись, законсервировать станцию. Этот мир наверняка объявили бы опасным, особенно в связи с гибелью «Полюса». Кто бы тогда стал выяснять, рискуя людскими жизнями, что же именно сгубило наш несчастный корабль?

Салли вскинула голову и очень четко произнесла:

– Я сейчас вызову станцию и обо всем внимательно расспрошу...

Она несколько побледнела.

– Но это ведь неопасно для жизни заболевшего, правда? – с надеждой в голосе спросила она.

– Мы почти все этим переболели, и многие не один раз, – вразнобой ответили ей.

Салли вызвала станцию.

– Клавдия уже чувствует себя вполне сносно, – ответил Павлыш, – но что-то ее явно мучает. Она сама не своя из-за того, что случилось с мальчиком. Она сидит возле него и плачет навзрыд. Салли, – после паузы добавил Павлыш, – она все с рыданиями повторяет про какие-то одуванчики.

– Одуванчики! – воскликнул, сорвавшись в кашель, Сергеев.

И тут почему-то снова все уж совсем всполошились и начали поднимать руки к небу.

Тетя Луиза сплюнула и в сердцах обозвала Клавдию полной дурой.

Старый грустно извинился за нее, просто и тихо сказав:

– Вы уж, Салли, ее простите. Мы все тут бесконечно одичали...

– И все же, – суровым тоном поведал Вайткус, – этот одуванчик похуже гнезда гремучих змей. Я как сейчас помню – девятнадцать лет назад я удирал от своего лучшего друга, который тоже, наверное, себе вообразил, что здесь Земля, и в точности так же беспечно подул на этакий, с одного лишь виду совершенно безобидный, одуванчик. Калдиша убил Познанский. Он, может, и поторопился, но, по-моему, выхода у него попросту не было.

– Да, – вспомнил Старый, – я отлично помню, как он, чуть не плача, оправдывался, что раньше, мол, когда с кем-то такое случалось, у того человека, по крайней мере, не было в руках заряженного арбалета.

– А Калдыш имел предостаточно стрел – аж шесть штук, и трупов могло стать куда только больше, – невесело напомнила ему тетя Луиза.

– И именно после этого случая мы уяснили явную взаимосвязь между этими «одуванчиками» и нашими товарищами, вдруг ни с того ни с сего разом теряющими всякий разум.

– Но как же ваша Клавдия могла дойти до такой глупости? – выкрикнула вдруг

Комментариев нет

Добавлять комментарии могут только зарегистрированные пользователи. Войти.
Нет ни одного комментария. Ваш будет первым!
наверх