Пари часть2

Проснулся он от яркого дневного света и громких голосов. Начало обнадеживало, но предстояло прожить еще день и ночь. Планом дальнейших действий предполагалось найти шахматиста, выиграть у него после двух-трех партий обед в ресторане, а потом продолжить состязания вплоть до наступления ночи. Улучив момент, Вовка, как ящерица, незаметно соскользнул с верхней полки и, не останавливаясь, проскочил в соседний вагон, предварительно запрятав понадежнее свое единственное достояние — фотоаппарат.

Пассажиры встали, пили чай или водку, читали, играли в карты. В купейном вагоне он обнаружил шахматиста-пенсионера. Расставив фигуры, начали игру. Постепенно купе заполнялось болельщиками, привлеченными то ли слишком большой разницей в возрасте партнеров, то ли тем, что партия складывалась интересно. Закончили вничью, но все загалдели:

— Играть до победы!

Во время второй партии Вовка терпеливо сносил все подсказки, которые сыпались его партнеру со всех сторон. Борьба была напряженной, но в финале он умело использовал зевок противника и победил. Сделав небольшой перерыв, попили чаю и возобновили игру. Незаметно подошел вечер. Полюбовавшись из окна на барханы, Вовка, ощущая себя разведчиком во вражеском тылу, добрался до своего вагона и забылся сном праведника. Ему снился большой красивый город, утопавший в зелени улиц и садов.

Реальная Алма-Ата, к его удивлению, красотой явно превосходила то, что пригрезилось ему во сне. Сойдя ранним утром с поезда, он был восхищен увиденным. Город-красавец широко раскинулся на фоне величественных гор, сверкающих снежной белизной своих вершин. Чистейший воздух, еще хранивший ночную прохладу, вливался в его грудь, переполняя ее каким-то первозданным восторгом. От обилия невиданных ранее деревьев, пестрого пламени цветов, свежей зелени газонов и аллей кружилась голова. И первое впечатление не потускнело, когда он, решив познакомиться с этим чудо-городом поближе, отправился на самостоятельную экскурсию, используя все доступные виды общественного транспорта. К середине дня Вовка оказался на одной из городских окраин, где начиналось необозримое раздолье фруктовых садов, виноградников и огородов. Рдели огромные спелые помидоры, под щедрым солнцем наливались сладким соком арбузы и дыни. Среди поразившего его безлюдья он не сразу заметил человека — не то сторожа, не то садовода или огородника. Подойдя поближе, Вовка поздоровался с ним. Пожилой казах встретил его приветливо. Разговорились. Узнав, что этот худой бледный паренек приехал из Сибири и в их краях впервые, старик отнесся к нему по-отечески, проявив необыкновенное радушие. Предложив Вовке прогуляться по его саду, гостеприимный хозяин, рассказывая и показывая, непрерывно угощал сибиряка, который, час спустя, вдоволь напробовавшись всего, что росло на обширном, прекрасно ухоженном участке, почувствовал, что набил оскомину и, попросту говоря, — объелся. Он до того, изголодавшись за время дороги, перенасытился экзотическими плодами, что дары природы, поначалу сказочно вкусные, к финалу экскурсии казались невыносимо приторными.

Поблагодарив доброго садовода и поспешно распрощавшись с ним, Вовка, проклиная себя за невоздержанность, возвращался в вечерний город, сам не зная, что ему теперь делать и куда идти. Южный зной так напек за день голову, которую он слишком поздно прикрыл газетной пилоткой, что если его и миновал солнечный удар, то только по чистой случайности. Не хотелось строить никаких дальнейших планов, и он принял решение сегодня же отправиться в обратный путь. Спору нет, этот город прекрасен, но он был и остается чужим. Задержаться здесь хотя бы еще на день нет смысла. Цели достиг, впечатлениями запасся с лихвой — пора и честь знать, — так рассуждал Вовка, садясь в автобус, идущий на железнодорожный вокзал

Поезд уже подъезжал к Новосибирску, и ревизору оставалось проверить два последних вагона, в том числе и тот, в котором ехал Вовка. Профессионально отработанным движением ревизор запер дверь вагона и ушел в противоположный его конец. Проверяя билеты, он постепенно приближался к последнему купе, зловеще щелкая компостером. Запертая дверь не позволяла дать стрекача, и Вовка, красный от волнения, с бешено колотившимся, как у зайца, попавшего в силок, сердцем, ждал, казалось бы, неминуемого разоблачения. Надо же было появиться этому суровому дядьке в безупречно отутюженной железнодорожной форме именно сейчас, когда все самое трудное уже позади. На карту поставлено все, и если сейчас ничего не предпринять, разразится катастрофа. Что же делать? Попытаться спрятаться на верхней полке или в багажном отделении? Представив себе, в каком унизительном виде предстанет он перед ревизором, который, хорошо зная все «заячьи» уловки, без труда обнаружит свернувшегося калачиком безбилетника, Вовка напрочь отказался от этого варианта.

Выждав, когда ревизор зашел в соседнее купе, он метнулся в сторону тамбура. Дверь туалета оказалась открытой. Можно продлить агонию на минуту-другую, запершись в этом малопочтенном месте, но обладающий специальным ключом ревизор настигнет его и здесь. А если открыть верхнюю створку окна? Рванув ее на себя, Вовка высунул голову наружу и с облегчением вздохнул: поручни входной двери находились в метре от него. То, что он собирался сделать, было полнейшим безумием, к тому же связанным со смертельным риском, но одновременно и последним шансом. Высунувшись по пояс из окна, Вовка тщетно пытался дотянуться до поручня. От скорости, с которой несся поезд, захватывало дух, тугой ветер, бивший в лицо, трепал его волосы, а внизу сплошной серо-зеленой полосой летела земля. Малейшая ошибка — и калека на всю жизнь, а если уж совсем не повезет, то через несколько часов путевой обходчик доложит куда следует, что на таком-то километре железнодорожной линии обнаружено бездыханное тело неизвестного молодого человека, судя по всему, упавшего с поезда. Документов у него нет, особо заниматься установлением личности погибшего и поиском родственников (которых, кстати, тоже не имеется) никто не станет. И, подержав для порядка останки незадачливого путешественника некоторое время в местном морге, поручат коммунхозу предать их земле. А Равиль, выигравший пари такой страшной ценой, так и не дождется друга

«И никто не узнает, где могилка моя», — сжав зубы, пропел он и, отогнав похоронные мысли, в отчаянном рывке ухватился сначала за один поручень, а потом и за другой. И с полминуты висел на них, болтаясь, пока не нащупал ногами подножку. Утвердившись на ней, он, не медля ни секунды, чтобы не оказаться на виду у ревизора, проходящего через тамбур, после нескольких неудачных попыток сумел дотянуться до скоб лестницы, находившейся между вагонами. Перебравшись туда, мигом вскарабкался на крышу поезда и побежал к другому концу своего вагона. Спустившись на буфер, дотянулся до поручней и, нажав ручку, открыл дверь. Стряхнув пыль с брюк и рубашки, Вовка, гордый своей смелостью, находчивостью и проворством, вошел в вагон. Ревизор еще проверял билеты в последнем купе, но теперь он ему не был страшен. Находясь на территории, уже пережившей проверку, с видом вполне респектабельного пассажира злостный «заяц» наблюдал за игрой веселой компании картежников.

Новосибирск встретил скитальца все той же пасмурной погодой. Однако зябкая прохлада теперь казалась Вовке намного приятней, родней и желанней, чем невыносимый августовский зной Средней Азии. Поеживаясь в легонькой летней рубашке, но счастливый и довольный Вовка ехал в трамвае в общежитие. Поездка хотя и была сопряжена с неимоверными трудностями, удалась как нельзя лучше. Условия спора выполнены. В одном кармане он вез фотоаппарат с отщелканной до конца пленкой, доказательством своего пребывания в Алма-Ате, в другом лежал рубль с мелочью. Но главное не в том, что выиграно пари. Гораздо важнее то, что он успешно прошел проверку на самостоятельность, на умение действовать в экстремальных жизненных ситуациях, испытал волю и характер.

Равиль, едва увидев друга в дверях комнаты, с криком «Вовчик! Живой!» бросился к нему, облапив и оторвав от пола, долго тискал и кружил в воздухе.

Вырвавшись из цепких объятий друга, Вовка пошутил:

— Живой-то живой, а вот подвялился на жаре основательно.

— Ты что, в самом деле был в Алма-Ате?

После перенесенных им мучений такой вопрос звучал оскорбительно.

— А где же еще, Фома неверующий? Вот напечатаю снимки, — он вытащил из кармана фотоаппарат, — тогда уж тебе крыть будет нечем.

— А здесь, — ехидно добавил он, — сдача с пятерки. Один рубль восемьдесят три копейки. Я бы и с трешкой вернулся, но, сам понимаешь, в дороге всегда чего-нибудь пожевать хочется Все еще не веришь?

— Да верю я, верю, — сдался Равиль. — Еще на перроне, когда ты устроил сцену слезного прощания, понял, что проиграл. Даже пожалел, что не поехал вместе с тобой. — Вместе не доехали бы, — покачал головой Вовка.

— Почему?

— Нас бы сразу раскусили и вытурили из поезда. Да и я бы тебя не взял, потому что имел право рисковать только собой.

— Сейчас расскажешь поподробнее, а пока получай выигрыш.

Равиль вытащил из-под кровати чемодан, достал из него и протянул Вовке коробку с ракетками, сеткой и шариками.

— Не возьму. Для меня главное не это.

— Возьмешь, — нахмурился Равиль.

— Хорошо, давай мы твой теннис обобществим и будем пользоваться им на равных правах. Идет?

— Идет, — ответил просиявший Равиль и обнял друга за плечи.