31

Белый шарфик, перчатки, шапка – за окошком глухой мороз,

Я готовый уже заплакать слышу запах твоих волос,

Рвется сумка, летит к сугробам уголовный процесс, а я

Подлетаю к такси «Шеф, трогай!» до 30 октября.

Мчится город в туманной спешке – я черчу на стекле слова:

«Помнишь, стены в пустой кафешке, словно реки да острова,

Помнишь, небо под потолками и румянец небритых щек?

Ты коснулась меня руками, и я понял, что защищен».

Остановка, уже приехал? Это пробка, увы-увы,

«А ты помнишь, как прошлым летом перешли мы с тобой на «Ты»,

Вроде сотня и лет минула, без тебя время едет вспять,

Вот защита, интернатура – день рожденья, мне 25,

Помнишь, ты еще мне сказала, что теперь ты обречена,

И с рожденья не доверяла никаким из живых врачам».

Едем дальше. Вот перекресток, магазин неживых цветов,

«Помню, в детстве любила розы и весенний холодный дождь,

А зимой мы играли в прятки, ты сидела в сугробе и

Я готов был уже заплакать, потому что не мог найти...

9, 40, что дальше? Хватит. Не хочу вспоминать тот день,

Но стоит пред глазами платье и пустая твоя постель.

Остановка. Конец пути. Отдаю все, что взял с собой.

«Ты меня в этот день, прости, я итак не совсем живой,

Ненавижу октябрь и снег, ненавижу сугроб и жизнь,

Я бесчувственный человек, что от боли как лист дрожит,

Тяжело видеть серый мир, когда ты не совсем слепой,

Я итак эту жизнь кроил, чтоб быстрее пойти с тобой,

Наконец-то пришел сей миг, вы простите меня друзья,

Что я в быте своем погиб 31 октября,

Буду рядом средь чисел и, буду рядом среди могил,

Я не знаю иной любви,

Ведь я только ее любил».